ЛЕНИНГРАД — ТАШТАГОЛ

77 лет отделяют нас нынешних от начала Великой Отечественной войны и начала  блокады Ленинграда, продолжавшейся 900 дней до полного снятия блокады  в 1944-м. Эти 900 дней трудно описать словами. Невозможные, нечеловеческие испытания свалились на плечи ленинградцев — три года превратились в целую эпоху горя и лишений, стойкости и мужества в борьбе за саму жизнь.

Героиня нашего рассказа — Галина Петровна Кононова (в девичестве Григорьева) помнит блокадный Ленинград 1941-1942 годов. Свои 12 месяцев блокады она пережила вместе с матерью Ириной Владимировной Похитоновой, отчимом Евгением Альфредовичем Гедовиусом и братом Владимиром. Их эвакуировали летом 1942 года и через месяц они оказались в наших краях. В эвакуации семья жила в Горной Шории: Темиртау, Шерегеше, а некоторых мест, как Усть-Антроп и Широкой Луг даже нет на карте, и только в памяти человеческой ещё живы и эти места, и события тех далёких лет.

Через 75 лет Галина Петровна снова приехала в Горную Шорию, чтобы посетить край, ставший тогда приютом.

Часть 1. Блокада

Зима 1941 года в Ленинграде была необычайно суровой. Великий город на Неве, город дворцов и памятников, творцов и тружеников был взят в кольцо немецко-фашистских войск. В перерывах между обстрелами и бомбёжками город замирал, стояла такая давящая тишина, что казалось, в целом городе никого уже нет. Под высокими сугробами лежали его площади и проспекты. По обочинам сиротливо стояли мёртвые троллейбусы. В воздухе висело студёное марево. Но мало кто обращал на это внимание. Многие ничего этого уже не увидели. Многим было не до того.

Январским утром пятилетняя Галя Григорьева не смогла встать с постели, сил не было даже выбраться из-под одеял. Тяжёлая дистрофия, полный упадок сил. После такого выживали не все…

-Мама, кушать хочу, — еле слышно прошептал ребёнок.

-Спи, Галя, мама пошла за хлебом, скоро вернётся, — ответила со своей кровати бабушка. Она слегла уже месяц назад и стала беспомощной, как дитя. Как Володя — трёхлетний брат Гали. Теперь все семейные дела лежали на их матери Ирине Владимировне Похитоновой.

Сейчас она в полной темноте шла по узкой как ущелье тропинке между высоких — выше человеческого роста сугробов. Было обычное утро и поход в магазин. Раз в три дня ей предстоял этот подвиг: четыре часа на лютом морозе отстоять в очереди и получить по карточкам хлеб — те драгоценные крохи, которые не дадут семье умереть от голода. Но главное – благополучно дойти с хлебом до дома. Потому что бывает всякое…

За что им такое? Ведь ещё недавно шла нормальная мирная жизнь. Когда это было — всего полгода назад, а словно в каком-то другом времени.

Вот она работает в конструкторском бюро на кораблестроительном заводе. Выходит замуж за коллегу, инженера-конструктора Евгения, а его направляют в дальнюю командировку. Конечно же, они поедут вместе, значит, ей надо уволиться из КБ. И вот страшный день, который перечеркнул всё — 22 июня. Война. Блокада. Голод и карточки иждивенца, по которым безработной Ирине наравне с детьми в сутки полагается всего 125 граммов хлеба. Что такое эти 125 граммов — их можно съесть за минуту, можно разделить на маленькие кусочки размером с сухарики и съедать по одному, запивая водой — да как угодно, всё равно, это почти ничего, если питаться одним хлебом,  нужна хотя бы целая булка!

До войны под Павловском у её дяди был свой дом, а в нём две комнаты, где семья могла проводить лето, садить огород. Какая замечательная картошечка там поспевала, какие салаты из редиски с лучком и укропом они делали по вечерам, Господи, сейчас бы она, наверное, с ума сошла от одного этого запаха!

22 июня они гуляют по парку и вдруг: что-то странное и непонятное — в тихом Павловске люди куда-то бегут. На углу из репродуктора звучат страшные слова: «Без объявления войны, немецко-фашистские войска вероломно пересекли границу нашей Родины!..»

Срочно домой в Ленинград. Собрать детей и в город. Уехали. И зачем только дядя Коля остался в Павловске — немцы уже близко!

…Фашисты наступали стремительно. Но там, на огороде остался урожай овощей — неужели бросить, когда война? Знала бы она, как права была тогда, как пригодятся им эта картошка и морковка — хотя бы в первое время.

-Однажды мама вернулась в Павловск собрать в огороде урожай, — вспоминает Галина Петровна Кононова. — Выдёргивает на грядке морковку, а в небе прямо над ней на самолёте летит немец и что-то высматривает. Он не стрелял, но она видела в кабине его фигуру. И ведь знала, что если летит вражеский самолёт, надо лечь на землю. Но она упорно стояла — не могла и не хотела упасть на землю перед фашистом.

8 сентября 1941 года в Ленинграде от немецких зажигательных бомб сгорели Бадаевские продовольственные склады. Зарево этого пожара Галина Петровна помнит до сих пор — такого разноцветного пламени до этого мало кто видел. Всеми цветами радуги горели сахар, мука, масло — это были краски будущего голода. И он пришёл почти сразу.

-Все началось для нас одновременно — и блокада, и голод, и холод, — вспоминает Галина Петровна Кононова. — Уже в августе была страшная бомбёжка, и через дом от нас прямым попаданием тяжёлой авиабомбы трёхэтажный дом превратило в груду мусора и камней. Под ними ещё были живые люди, но никто не смог их вытащить, так они и задохнулись. Мы во время этой бомбёжки стояли в своём подъезде на лестнице. Страшный удар долетел до нас уже с другой стороны, но взрыва не последовало. Наш дом № 91 на улице Садовая, был старый-старый, с толстыми стенами, в нём даже лестницы не крепились на упорах, а стояли на столбах. И всё равно весь дом закачался. Когда мы вернулись в квартиру, там уже не было окон, не было двери, вылетели даже доски, которыми  мама ещё раньше заколотила разбитое окно. Жить здесь уже нельзя. Я, бабушка, мама Ирина Владимировна, брат Володя,  двоюродный брат Миша, который потом пропал без вести — всем нам остались только стены.

А в октябре стало холодать. Сначала семья перебралась к знакомым, где временно пустовала квартира человека, что ушёл в ополчение. Там они жили первое время. Ночевать всегда уходили в подвал. Прямо на полу стелили, кто что принёс и спали так до утра. Потом стало опасно жить и там. Пошли к родственникам на Васильевский остров. С собой у них ещё был какой-то запас еды. А когда  закончились припасы, вспоминает Галина Петровна, натянулись и отношения  с родственниками, которые стали поглядывать недоверчиво: как бы не объели? Пошли к дальним родственникам, и в той квартире им выделили комнату с печкой-буржуйкой.

-Однажды бабушка решила навестить нашу бывшую квартиру, пришла, а там уже и потолка  нету. Пять снарядов попали в наш дом, два из них — в нашу крышу — а мы жили на верхнем четвёртом этаже — и весь потолок повис. Остались целыми две вещи: в одном углу стоял шкаф с большим зеркалом, и оно уцелело, а наискосок в углу висела икона Николая-Чудотворца под тоненьким стеклом, и оно тоже цело. А бабушка верующая была и решила, что это знак.

В декабре у них уже не было крыши над головой. И тогда бабушка через райисполком выхлопотала комнату в соседней квартире, где была бронь на военного, но никто не жил. Шла первая блокадная зима. На улицах — сугробы, а в них тропинки. Нет электричества, но зато работает радио. Чёрная тарелка репродуктора объявляла воздушную тревогу, сообщала вести с фронтов, это была ниточка, соединявшая с большим окружающим миром. Ещё была кирпичная печь, обшитая рифлёным железом. Дрова к ней носили со двора, там, в сарайчике, их дрова хранились на втором этаже, куда надо было залезать по лестнице.  Поднять эту лестницу мама не могла: люди на ходу слабели от голода — и взрослые, и дети. И не просто слабели: в их доме все соседи, которых не взяли в ополчение, умерли. С отоплением жилья помогал мамин брат Алексей, работая на Адмиралтейском заводе, он был на казарменном положении. И раз в неделю, а то и дважды приносил длинные поленья — вот они-то и спасали семью от холода. Но голод был врагом куда более страшным. Он не только убивал, но доводил людей до отчаянья, порой лишал человеческого облика.

-Утром наша мама шла за хлебом. Процесс был такой: одеться, как можно теплее, спрятать карточки, как можно дальше, чтобы никто их не выхватил, рано-рано, до рассвета встать в очередь — чем ближе ко входу в магазин, тем крепче люди держались друг за друга, — продолжает рассказ Галина Петровна. — Очень многие были просто покрыты одеялами, потому что шли по тропинкам сквозь высоченные сугробы. У входа стоял вооружённый солдат и впускал внутрь по десять человек. Там продавщица отвешивала крохи. Люди прятали эти крохи хлеба за пазуху. Выпускали их в другую дверь. И всё равно были случаи, когда кто-то посильнее и поздоровее мог отнять эту корку у старушки, и пока она пыталась что-то кричать и требовать — просто запихивал этот ломтик себе в рот.

…Не было воды. Её надо было добывать и нести на четвёртый этаж. Через дорогу в разбомбленном доме каким-то чудом не до конца перемёрз водопровод, и еле-еле  капала  вода. У этого обледенелого источника была очередь. В ледяную дыру можно было просунуть кружку и зачерпнуть водицы.

Ирина Владимировна Похитонова набрала бидон. За спиной ворчат, вода нужна всем. Теперь надо домой. И одного-единственного бидона должно хватить на всё — напоить семью, умыть ребятишек и маму. Все они лежат на своих койках и ждут её возвращения — самостоятельно ходить ни Галя, ни Вовка, ни мама теперь уже не могут.  А ведь за ними ещё надо убирать и выносить на двор — с четвёртого этажа.

-У Ольги Берггольц очень интересно описан этот процесс, — рассказывает Галина Петровна. — Она пишет, что на лестнице некоторые по слабости проливали из помойного ведра, и лестницы превращались в замёрзший каток… В общем, на маме лежало всё: купить хлеб, разделить его на три дня, спрятать так, чтобы не нашёл никто из взрослых. Отчим заболел в начале войны и лежал в госпитале, оттуда мы его забрали в 1942-м, а двоюродного брата Мишку взяли на корабль. Ему ещё не было 18-ти лет, поэтому в армию его не могли взять, приняли в кочегарку. Так что с нами его и не было.

В марте 1942 года начали повально умирать те, кто пережил тяжёлую зиму. К весне силы их истощились уже окончательно. 11 марта просто не проснулась бабушка.

— У всех нас, кроме мамы был один диагноз: колит — это кровавый понос, от которого выжить вообще трудно, — рассказывает Г.П. Кононова. — Мы лежали в кроватях трупиками и не могли даже сесть, нас надо было поднимать, и головы у нас не держались, как у младенцев. Братик выжил с трудом, я справилась лучше. А потом по весне открылся детский сад. Прямо через дорогу. Мама брала одного из нас на руки, спускала по лестнице на полэтажа, сажала на подоконник, потом несла второго, и так по очереди до первого этажа. Потом по одному переносила нас через дорогу. Благо, что не очень широкой была наша Садовая улица. В детском садике нас сажали на стульчик, и мы могли только сидеть. Дистрофия была абсолютная. И вот таких тощих детей детский сад поставил на ноги, правда, брат так и не научился ходить до конца июля…

В июле 1942 года из госпиталя выписали отчима, который тоже был не работник – ещё ходил  на костылях. В семье стало 3 иждивенца, но зато работала мама — в обществе охраны памятников архитектуры. Можно сказать, жизнь налаживалась, семья уже не думала об эвакуации. Но в июле вместо  карточек на август Ирине Владимировне выдали рейсовые продовольственные карточки, отоваривать которые можно только в пути. Поэтому  эвакуация стала неизбежной.

Страна спасла их, вывезла на большую землю по Дороге Жизни. Они даже не знали куда ехали. И был долгий путь в Сибирь, в Горную Шорию. Впереди ждали новые испытания, но это была жизнь…

Продолжение в следующем номере

Записал Кирилл САЗАНОВ

Похожие сообщения

Оставить комментарий

Войти с помощью: