Кирилл САЗАНОВ 

Бессмертный

Умирает осень, коченеют парки,
И земля хоронит листья ноября.
Улетели птицы, а ему не жалко.
Ни тебя не жалко, да и ни себя. 

Катятся минуты, жизнь идет не валко.
Серая дорога, серые дома —
Вот уже полжизни. А ему не жалко —
Ни к чему свобода, ни к чему тюрьма.

А на белой льдине, как на бригантине,
Шли бескрайним морем детские мечты.
Все это осталось где-то и поныне —
Этакая малость в море суеты.

Там еще играет босоногий мальчик,
Строит свои замки на речном песке,
Для него печали ничего не значат,
Потому что вечность у него в руке.

Потому что знает: стоит лишь проснуться,
Посмотреть в окошко и узнать себя
В юном гитаристе, что кормил из блюдца
И лечил синице рану от гвоздя.

Ведь ничто не тонет в океане будней,
Никакая мука не убьет души.
Даже если завтра ничего не будет,
Помнить дорогое, это значит жить.

Номер 2015

Посвящается узникам ГУЛАГа

На морозе в тайге, в самом сердце Сибири
Люди жались в строю и пытались согреться.
-Ну-ка, сволочи, смирно, вам сказано, смирно!
Прорычал комендант , просто так, не от сердца.

Просто так, по привычке служебной собаки,
Он стрелял в заключённого, как по мишени.
Он бы всех перебил – прямо здесь, у барака,
Для него этот лагерь, что камень на шее.

Он мечтал быть чекистом, а стал конвоиром,
Попросился в разведку – назначили в зону.
И теперь не в ладах ни с судьбою, ни миром,
Капитан жил по новым, звериным законам.

И всегда не спеша отправлялся в контору
И записывал в акте положенный номер:
Дескать, номер такой-то, идя на работу,
Попытался бежать, был застрелен и помер.

На разводе, в тайге, в самом сердце Сибири
Люди молча стояли, забито и хмуро.
И надеясь, что если ещё не убили,
Проживут и неделю, а, может, другую.

А потом разъяснится, и их оправдают,
И приедет начальник из самой столицы,
И закончится ад, всё вернётся обратно,
И начнётся по-новому, с чистой страницы.

Будет дом и работа, и светлое завтра,
Торжеством Первомая окрасится утро…
Но куда же девать эту старую правду?
Этот кашель в груди и ходячие трупы,

Что идут на делянку, шатаясь, как тени,
Их уже не пугают ни лай, ни охрана.
«Доходяги» протянут не больше недели.
И постель им — сугроб и застывшая яма.

И зэка Иванов, номер двадцать-пятнадцать,
Отгонял эти мысли уже не впервые.
Он ещё новичок, не успел обтесаться
И бодрился в душе, как и все «молодые».

Через год или два, а тем более восемь
Каждый вечер и утро, и в тягостный полдень
Измождённое тело всего-то и просит
Что сиротскую пайку. Да сон или отдых.

В перебитой душе нет и мысли о воле,
Поскорей бы на нары, и лучше бы утром
Не проснуться совсем, чтоб не мучиться боле:
«Хрен бы вам, а не норму, легавые курвы!»

Но случилось иначе: «амнистия» смерти
Не пришла. Иванов, номер двадцать-пятнадцать,
Дотянул до «звонка», и хотите – не верьте,
Воротился домой и бывает же, братцы –

Он сегодня не враг, не вредитель, не контра.
И работает дворником. Дали подсобку.
Он помашет метлой, да закурит махорку,
А увидев погоны, поднимется робко.

Участковый Никитин, пройдя у подъезда,
Снова бросит ему по привычке: «Отставить!».
И который же год от двадцатого съезда?
Он — зэка Иванов – номер двадцать-пятнадцать.

Он не в силах понять, что же сделал такого,
Что полжизни прогнил в самом сердце Сибири?
И за что отпустили — больного и злого,
Что он там искупил своей волей и силой?

Ведь тогда на морозе в далёкой Сибири
Люди жались в строю и пытались согреться.
Лишь надеясь, что если ещё не убили,
Проживут хоть неделю. И некуда деться.

Кулинарные хроники

Кухня бурлит и готовится к бою,
Сало никак не насытится кровью.
И покушаясь на сало другое,
Ждет от гурманов совет.

Пышет кофейня, стреляя поп-корном.
В кинотеатрах жадные толпы
Ждут с аппетитом высокодуховным
Новой резни и бед.

Свежие новости – кадры на бойне,
Под баклажаны и пепперони
Все утопает в красном бульоне.
В зале погашен свет.

Это не шутки – битва на блюде!
Будет еще, что снять в Голливуде.
Жаль, Голливуда больше не будет —
Купит ли мертвый билет?

Высохли пиццы, протухли биг-маки,
Мясо индейки доели собаки,
Черви доели повара в шляпе.
Вот и закончен обед.

Леди и сэры, ешьте досыта,
Всем вам приятного аппетита!

Память

-Что ты бродишь, детка,
Надрываешь голос?
-Продаю билеты
На ушедший поезд.
Пусть, уже не нужный,
Но зато со скидкой.
Там твоя подружка,
Там твоя улыбка.
-Много ли той веткой
Едет пассажиров?
-Каждый хочет верить,
Что когда-то жил он,
Небо было выше,
Зеленее чащи,
Мысли наши чище,
Поцелуи слаще.
Я брожу по лету,
Окликаю в голос,
Продаю билеты
На ушедший поезд.

***
Тренье мечты о скалу бытия –
Так погибает вера твоя.
Вера в людей не стоит гроша,
Если уже загрубела душа.
Душу дубили и преуспели,
Станешь ты циником — всё нипочём —
Даже предателем и палачом.
Скажут потом: как же так – проглядели,
Словно и ты здесь уже не причём.
Тренье души о скалу бытия…
Начисто сточена совесть твоя.

Год литературы

Живое слово мертвого поэта
Пришли послушать пять глухонемых.
Поэта они знали по портрету,
Где рядом был еще какой-то стих.
Теперь глазели, хлопали в ладоши,
И иногда хвалили невпопад,
Со стороны и впрямь было похоже,
Что зрители пришли, как на парад.
Поэт стоял, как призрак на погосте,
И знал: о нем забудут через час,
Как только перемоют ему кости,
Покрасовавшись в профиль и анфас.
Но рад чиновник: все идет по плану,
Ложится в заготовленный отчет.
И лишь поэт, уставший от обмана,
Без лишних слов простится и уйдет.
Ведь никакой же Год литературы
И даже пятилетка таковой
Нас не спасут от лени и халтуры,
От грубости и серости людской.
На то бы и столетия не хватило.
Каким еще глаголом пробуждать
Народы, что росли глухонемыми,
К тому же, не умевшими читать?

Похожие сообщения

Оставить комментарий

Войти с помощью: